Скрежет

Лёша Е., 2026

Я очнулся от света. Он колол глаза — из окна напротив. Я не сразу понял, где нахожусь. Потом узнал свою комнату и осознал, что сижу в кресле. Под ногами почувствовал какую-то плёнку. Она зашуршала, когда я попытался пошевелиться. Я медленно опустил взгляд и разглядел плёнку, которой был застелен пол. Вся в тёмных багровых брызгах.

Я посмотрел на себя и увидел, что сижу абсолютно голый. Грудь, живот, ноги — всё покрыто тёмной засохшей коркой. Кровь. Она казалась почему-то не совсем моей — слишком тёмной, почти чёрной. Успела засохнуть и стянула кожу, как остывший воск.

Рядом, у ножки кресла, вижу кухонный нож. Блестит матовое лезвие, чёрное. Под ножом неподвижная лужа запекшейся крови.

Я всё ещё не до конца в сознании. Пытаюсь опереться на подлокотник и понимаю, что руки не слушаются: движения запаздывают, будто тело работает с временными лагами.

Испугаться я ещё не успел. Боль пришла позже — и сразу вся. Ужасное ноющее жжение в груди. И тут же комната погасла.

Перед тем как потерять сознание, я успел подумать, что плёнку на полу кто-то расстилал аккуратно. И что этим кем-то, скорее всего, был я.

За неделю до этого

Мой день начинается одинаково. Будильник — в семь или в семь тридцать, разницы почти нет. Я лежу несколько секунд, смотрю в потолок, и жду, когда тело согласится встать. Вытаскиваю себя из кровати, иду в душ, делаю короткую зарядку. Завтракаю под ютуб, пока синеволосый мужик спокойным голосом объясняет, что важного произошло в мире. Я почти не слушаю.

В восемь выхожу из парадной. Город выглядит приглушённым, будто кто-то выкрутил контраст в минус. Иду по Достоевской и сворачиваю на Кузнечный переулок. Лето. Июль. Из-за белых ночей в восемь утра светло, кажется, что уже середина дня. Только цвета на один тон ниже, чем нужно.

Через пять минут — «Владимирская», ещё три — пересадка на «Техноложке», и вот я уже поднимаюсь на «Петроградской». Всё на автомате, маршрут не занимает мыслей.

Наш офис на Большом проспекте Петроградской стороны. Формально — квартира, переделанная под офис. Фактически — просто квартира, где давно перестали жить. Высокие окна. Утренний свет здесь особенный — не солнечный, а питерский: рассеянный, холодный, простуженный. Даже в июле не греет.

Три комнаты. Первая — рабочая: длинные столы, стулья из Икеи, которой больше нет, запах кофе и старой пыли. Полки с книгами по дизайну, философии, психологии и чему-то ещё — странному, без системы. Выцветшие постеры. В углах — всегда включённые лампы с «закатным светом». На подоконниках спатифиллум и два фикуса. За окнами — крыши, одинаковые и близкие.

Вторая — переговорка. Кресло-мешок, стол, полка с книгами и тишина. Туда уходят говорить по телефону или просто сидеть, глядя в стену.

Третья комната — с одинокой кроватью и хламом. Там почти никто не бывает. Иногда кто-то засыпает после аврала, иногда прячется. Чаще — она просто существует.

Я бываю в этой «квартире» несколько раз в неделю. В остальные дни работаю дома и разницы почти не чувствую. У меня свободный график.

Сегодня я приехал к девяти. Коллеги уже были на местах и спорили — то ли о сериале, то ли о фильме. Нас пятеро. Все примерно одного возраста — двадцать семь, тридцать. Я самый старший.

— Всем привет, — сказал я и пошёл за кофе.

— Здорово, — ответил Паша и пожал руку. Андрей тоже.

— Да я тебе говорю, — продолжал Паша, не глядя на меня. — Брали тяжёлые железные клетки с голодными крысами. Ставили на грудь или живот. Снизу открывали задвижку, а сверху клали раскалённые угли.

— И типа крысы начинали грызть человека? — спросил Андрей.

Я завариваю дрип-пакет.

— Да. Они пытались уйти от жара и прокладывали себе путь через плоть. Такой прикол.

— Бамбуком ещё пытали, — сказал я, сам не понимая зачем.

— Ну это, может, легенды, — отмахнулся Паша. — Пишут, что доказательств нет. А вот с крысами реально! Во, смотри фотки, — и показывает нам экран телефона, на котором фотография мужика, привязанного к столу, а у него на животе — ржавая клетка.

Я вдруг представил себя на этом столе. Спина прилипла к холодной поверхности, руки бесполезно вытянуты вдоль тела. На животе — клетка, раскалённая до тупого, глухого жара. Жар не обжигает — он давит, как тяжёлое ожидание.

Я не вижу крысу, но чувствую, как острые движения царапают кожу — не больно, а настойчиво, методично, она проверяет, где мягче. Потом кожа сдаётся, и я понимаю это не по боли, а по внезапной пустоте — как если бы что-то внутри меня открылось.

Она пробирается глубже. Не рвёт — продавливается, раздвигая что-то внутри. Боли не чувствую, только инородное движение. Оно шевелится между органами, ищет место, устраивается. Кровь течёт по бокам, медленно.

Крыса копошится внутри, и это самое страшное. Она зарывается, прячется, в моё тело — как во временное убежище. Я чувствую, как она осторожно протискивается между складками внутренностей, как если бы меня переписывали изнутри, переставляя модули.

Я беру кружку и иду в рабочую комнату. По дороге слышу шорох — где-то в стене, со стороны коридора, рядом с ванной. Тихий, неровный. Как если бы что-то мелкое перебирало лапами. Я подумал о соседях. Или о трубах.

В комнате уже сидят остальные — Ваня, Артур и Лида. Артур в созвоне, раздражённо объясняет клиенту, что тот ничего не понимает. Остальные смотрят в экраны, сидя в наушниках.

Я открыл Фигму. Слои, автолейауты, тексты, прототипы. Обычный день UX-дизайнера — с девяти до восемнадцати ноль ноль. Только шорох возвращался среди дня. Не громко. Но постоянно. И останавливался, когда я прислушивался.

Я спросил у ребят — никто ничего не слышал? Пожали плечами.

Перед уходом я снова подошёл к стене. Прислонил ухо. Тишина.

Я постучал — коротко, костяшками. Стена ответила глухо. Но мне показалось, что звук внутри был не пустым. И что там кто-то успел отодвинуться.

Вернувшись домой, я сразу лёг на диван. Не потому что устал — просто больше ничего не хотелось. Открыл ютуб и начал бесцельно листать шортсы. Видео сменяли друг друга слишком быстро. Ни одно не досмотрел до конца. Всё скучно и однообразно.

Я поставил телефон на зарядку и заглянул на кухню — посмотреть, что бы съесть. Хотя есть тоже особо не хотелось.

Квартира у меня небольшая, съёмная, в центре. Просторная комната с аскетичной мебелью. Два окна во двор — летом туда весь день льётся солнце, но сейчас свет был тусклым, уже вечерним. Деревянный стол, пара скрипучих стульев, диван, на котором неудобно спать. Шкаф, плотно заставленный книгами. Широкий телевизор, который почти не включаю.

Когда я зашел на кухню, мне показалось, что услышал тот же шорох, что и в офисе. Только чуть тише. Будто кто-то осторожничал.

Чайник закипал слишком громко. Я выключил его и прислушался. Звук шёл из стены — со стороны соседской квартиры. Неровный, прерывистый. Не как вода и не как трубы — скорее как движение. Я подошёл ближе и приложил ладонь к стене. Холодная.

Шорох пропал.

Я постоял так несколько секунд, чувствуя, как становится неуютно быть в тишине. Потом звук вернулся — уже слабее, будто из глубины. Я решил, что это соседи. Или что-то бытовое, чему просто не придаёшь значения, пока не обратишь внимания. Я включил чайник обратно и больше не слушал.

Ночью я никак не могу уснуть. Шорох маленьких лап или когтей снова появился — из-за стены. Мне начало казаться, что он идёт уже не только оттуда. Будто звук медленно растекается, касается других стен.

Я лежал и смотрел в потолок. Тишина между шорохами хуже самих звуков. В эти паузы кажется, что если я пошевелюсь или перевернусь, то что-то внутри стен тоже изменит направление.

Может, мне всё это кажется? Может, я просто слишком долго прислушиваюсь? Я попытался закрыть глаза, но тогда звук становился ближе, отчётливее — с выключенным светом он становился громче.

Я сел на кровати и остался так сидеть. Попросил Алису включить свет. Просто слушая. Шорохи были негромкими, но настойчивыми. Словно кто-то внутри стен не искал выхода — а проверял, сплю ли я.

Утром звук стих, и мне на какое-то время стало легче. Я решил, что со мной всё в порядке. Такие вещи иногда просто проходят сами, если перестать обращать на них внимание.

Я вышел из дома. Спустился в метро, и привычный запах переключил меня в другое состояние: пыль, машинное масло, металлический привкус хромированной стали и тёплый сухой воздух, который накрывает, когда сходишь с эскалатора. Этот запах я знаю лучше, чем запах собственной квартиры. Он всегда действует одинаково — глушит мысли.

Изо дня в день я спускаюсь под землю и чувствую себя безопасно — не потому что здесь действительно безопасно, а потому что всё знакомо. Камеры уставились во все стороны. Рамки досмотра, которые то и дело пищат без причины. Сотрудники охраны равнодушно выдергивают из толпы людей с рюкзаками, сумками или «не теми» лицами. Иллюзия порядка, к которой быстро привыкаешь.

Я сошёл с эскалатора и направился к платформе. Прислушался. Хотел понять, был ли этот шорох вообще, и не поселился ли он у меня в голове. Ничего. Только привычный гул: разговоры, шаги, скрежет колёс прибывающего поезда. Слишком много звуков, чтобы услышать что-то ещё.

В офисе всё повторилось. Шорох вернулся. Никто, кроме меня, ничего не замечал.

— Ребят, я, наверное, поеду домой, — сказал я после обеда. — Что-то неважно себя чувствую.

Никто не стал спрашивать, что со мной. Я вышел и поехал обратно.

Дома стало хуже. Не сразу. Сначала начало колоть в груди, будто кто-то нажимал изнутри на одно и то же место. Звук усилился. Он был уже не в одной стене — он был повсюду. Мне стало казаться, что квартира уменьшается, а стены — двигаются ближе ко мне.

Я начал бояться выходить из комнаты. Начало казаться, что я схожу с ума. Возможно, я просто слишком долго живу один.

Белые стены кабинета врача терапевта слишком чистые. Не просто светлые — выбеленные, как кости, долго пролежавшие под солнцем. От них хотелось не отвернуться, а наоборот — дотронуться, проверить, настоящие ли они.

— Работа у вас сидячая? — спросила врач, не поднимая глаз от карты.

— Да. Айти. За компьютером. Каждый день.

— Плохо, — сказала она спокойно. — Гулять надо. Спите как?

— Последние дни почти не сплю.

— Плохо. Физическая активность?

— Иногда хожу в зал. Раз в неделю.

— Плохо. Надо чаще. Жалобы ещё?

— В груди колет.

Она наконец посмотрела на меня. Взгляд — оценивающий, быстрый, как у человека, который заранее знает ответ.

— Как колет?

— Периодически. Не постоянно.

— Раздевайтесь, — сказала она. — Послушаю.

Я снял рубашку. В кабинете прохладно.

Когда стетоскоп коснулся кожи, я вздрогнул — он был слишком холодным, как будто его только что вынули из холодильника. Металл прижался к груди, и мне показалось, что он не просто касается, а слегка продавливается внутрь.

Она слушала молча.

Передвигала стетоскоп. Возвращалась на те же места. Дольше, чем нужно. Я стоял и смотрел в чересчур белую стену, старался дышать ровно. Каждый вдох отдавался где-то глубже, чем в лёгких.

— Ничего не слышу, — сказала она наконец. — Флюорографию давно делали?

— Не помню.

— Плохо. Надо сделать. Сейчас дам направление. И попросите, чтобы снимки передали мне.

Я вышел и вернулся через тридцать минут.

Конверт с тёплыми снимками был неприятно тяжёлым, будто в нём было что-то живое, а не прозрачные фотографии моих рёбер.

Врач молча достала плёнки и поднесла их к свету.

Чёрное поле. Белые прожилки. Моя грудная клетка.

— Вот, — сказала она. — Видите? Всё чисто. Лёгкие в порядке. Ничего колоть не должно.

Я смотрел. И вдруг понял, что не могу отвести взгляд.

Между лёгкими, обвив их, что-то было. Длинное, сегментированное. Слишком чёткое, чтобы быть тенью. Слишком органичное, чтобы быть дефектом на снимке. Оно сворачивалось внутри, повторяя форму органов, прижимаясь к ним. Я видел изгибы, суставы, тонкие отростки — слишком много деталей, чтобы ошибиться.

Воздух в кабинете стал пустым. Мне показалось, что грудь сжали изнутри. Не больно — тяжело.

— Что с вами? — спросила врач, смотря на меня поверх очков.

Я попытался сказать, но язык не слушался. Я чувствовал, как лицо становится холодным.

— Что это?.. — наконец выдавил я и посмотрел себе на грудь.

— Опять колет? — без интереса спросила она.

Я смотрел на снимок. Мне казалось, что что-то внутри меня шевельнулось — совсем слегка, как ответ на внимание.

— Что это?! — повторил я.

Врач повернула снимок ко мне ближе, прищурилась.

— Не кричите. Где? — сказала она. — Я ничего не вижу.

А я снова почувствовал, как внутри грудной клетки что-то медленно, терпеливо укладывалось поудобнее.

— Вот это, — настойчиво и с криком указал я на свернувшееся насекомое.

— Так это же Scolopendra viridis. — немного растерянно сказала врач, бросив на меня взгляд как на дурака. — Обычное дело, поселяется у нас в груди в возрасте трёх лет.

— Во сколько лет?! — ответил я. — Уберите это из меня!

— Как это — уберите. Это невозможно, — брезгливо сказала врач. — Все с этим живут, она нисколько не вредит, напротив — дополняет.

Я начал метаться по комнате. Не в силах осознать новую информацию и что с ней делать.

— Нет, я не верю. Не может быть. — Я подошел и посмотрел снимки. В груди опять зашевелилось что-то. Хотя я уже знал что.

— Уберите это из меня! — я расстегнул рубашку.

— Успокойтесь, а то сейчас позову санитаров и направлю на психиатрическое освидетельствование, — сказала врач и отвернулась к монитору.

— Это у всех бывает?

— Да, у всех. Это нормальный процесс, — безучастно сказала она.

— А как от этого можно избавиться? Есть случаи какие-то?

— В Тибет езжайте, — с насмешкой сказала врач. — Там, вроде, научились. Хотя я не понимаю зачем. Мне лично не мешает. — И продолжила набирать что-то. — Ещё жалобы будут? А то у меня следующий пациент.

— Как это можно убрать? — говорю я немного успокоившись.

— Это не убрать, — говорит она, не глядя на меня.

— Совсем?

— Совсем! Всё, не задерживайте меня! А будете продолжать — пойдёте на освидетельствование как буйный, там с вами уже другие люди будут разбираться.

Всю дорогу домой дышал вполовину вдоха и всё время чувствовал, как в груди что-то шевелится.

«Так это же Scolopendra viridis» — снова и снова звучал в голове равнодушный голос врача.

Я вошёл в квартиру в глухом забытье. Старался не делать лишних движений, чтобы не ощущать, как в груди кто-то устраивается. Я знал одно: оставить это внутри нельзя. Операцию мне не сделают. Если настаивать — сочтут за психа. Значит, придётся самому.

Я начал гуглить:

«Scolopendra viridis — гипотетическая эндосимбиотическая форма, описываемая в междисциплинарных исследованиях как внутригрудное образование, формирующееся у человека в раннем детстве, примерно к трёхлетнему возрасту. Связывается с процессами саморегуляции и разделения внутреннего и внешнего опыта. Активность структуры коррелирует с реакциями защиты, контроля и сохранения целостности организма».

«Как удалить? Можно ли удалить это?»

— Что за бред, — говорю вслух. — Как это вообще может быть связано! Какой-то абсурд. Всё же начиналось с шорохов в стенах? И дома и на работе!

«Удаление. Теоретически возможно хирургическое вмешательство с полным иссечением образования. Процедура сопряжена с высоким риском утраты регуляторных функций, дезориентацией и стойким нарушением адаптации. В большинстве обзоров вмешательство не рекомендуется, за исключением крайних случаев».

Значит можно удалить. В этот момент покалывание в груди стало глубже, плотнее. И почти сразу — звук. Не изнутри меня, а будто бы из стен. Тихий, множественный, как если бы кто-то перебирал сотней мелких суставов сразу. Я сполз на пол и зажал голову руками, стараясь не слушать.

Нет, надо взять себя в руки.

Я встал и пошёл на кухню. Открыл шкафчик. Долго выбирал нож. Не самый длинный — чтобы не задеть сердце. Достаточно острый — чтобы прорезать кожу.

Вернулся в комнату. Направил нож к груди. Укол металла был отчётливым. Внутри что-то ответило — коротким, сдержанным шевелением.

Я остановился. Надо постелить что-то на пол — иначе тут всё окажется в крови. В кладовке нашлась плёнка от переезда. Я аккуратно расстелил её, разгладил ладонями, чтобы не было складок. Снова приставил нож. Цокот усилился, стал ближе — будто реагировал.

Я закрыл глаза и надавил. Попробовал сильнее. Дыхание сбилось. Пот выступил мгновенно. Нож дрогнул и выскользнул из рук.

Нет, надо не запачкать одежду. Я снял майку. Потом брюки. Стою голый посреди комнаты, с ножом в руке. За окном темнеет. Сердце колотится так громко, что смешивается со звуком лап — теперь уже не разобрать, где что.

Я снова поднёс нож к груди. Кожа натянулась. Мне показалось, что из под неё что-то выпирает, осторожно, будто пробует изнутри.

Я зажмурился и резко вонзил нож себе в грудь. Боль ударила сразу, глухо — как раскалённым ломом. Я почувствовал сопротивление: плоть, хрящи, что-то твёрдое, хруст ребер. Тепло хлынуло вниз. Через адскую боль я провёл ножом вверх, сдерживая дрожь в руках, и продолжил, уже почти теряя сознание.

И тогда раздался писк. Тонкий, высокий, какой-то неземной. Из раны на мгновение показалась чёрная, блестящая лапа. Я уронил нож и сунул руку внутрь, не думая. Нащупал что-то составное, жёсткое, движущееся. Оно было горячим и скользким. Лапы впились в руку — боль была острой, игольчатой, но я не разжал пальцы.

Я выдернул руку наружу.

Существо извивалось у меня в кулаке — чёрное, жёсткое, будто собранное из металлических сегментов. Оно визжало. Я отбросил его в сторону и обессиленно упал в кресло.

Сознание погасло не сразу.

Последним я почувствовал, как в груди стало пусто и непривычно тихо.

В углу комнаты темнело пятно. Большая лужа крови с кляксами чёрных брызг. От неё тянулись цепочки засохших точек — прямо ко мне.

У кресла, рядом с ножом, что-то резко дёрнулось. Кровавый комок, членистоногое существо с множеством колючих лап, которые судорожно поджимались и снова расправлялись, ооставляя липкие следы на плёнке.

Я встал на трясущихся ногах и добрёл до стола. Упёрся руками, пытаясь отдышаться. В груди разливалась тупая, ноющая боль. Я взял лампу с тяжёлой чугунной подставкой. Подошёл к креслу. И со всего размаху ударил ей по склизкому колючему существу.

Раздался металлический хруст — и сразу следом тонкий, невыносимый писк.

Конец